Прокурор в крайне мягкой и деликатной форме начал задавать вопросы свидетельнице. Миссис Сэлмон отвечала спокойно и твердо. В ее голосе не звучало ни малейшей озлобленности или недоброжелательства, и она отнюдь не была преисполнена сознанием собственной значимости оттого, что стояла здесь, в центральном уголовном суде, и давала показания судье в красной мантии, а репортеры записывали каждое ее слово.

— Да, — сказала она, — я увидела его, тотчас спустилась вниз и позвонила в полицейский участок.

— А сейчас вы можете обнаружить этого человека здесь, в здании суда?

Она поглядела прямо в лицо здоровенного детины, сидевшего на скамье подсудимых, и встретила его тяжелый, тупой взгляд, лишенный, казалось бы, всякого выражения.

— Да, — сказала она, — это он.

— Вы вполне в этом уверены?

— Я не могла бы ошибиться, сэр, — сказала она просто.

Да уж, чего бы, казалось, яснее и проще!

— Благодарю вас, миссис Сэлмон.

Встал адвокат — для перекрестного допроса. Всякий, кто, подобно мне, десятки раз присутствовал в качестве репортера на судебных разбирательствах, где речь шла об убийстве, мог бы заранее сказать, какую линию защиты изберет адвокат. И, разумеется, я не ошибся ни на йоту.

— Миссис Сэлмон, прежде всего я должен напомнить вам, что от ваших показаний зависит жизнь человека.

— Я помню это, сэр.

— У вас хорошее зрение?

— Я еще никогда не пользовалась очками, сэр.

— Вам, если не ошибаюсь, пятьдесят пять лет?

— Пятьдесят шесть, сэр.

— И человек, которого вы видели, находился от вас по другую сторону улицы?

— Да, сэр.

— Произошло это в два часа ночи. Вы, по-видимому, обладаете необычайной зоркостью глаз, миссис Сэлмон.

— Нет, сэр. Просто было полнолуние, а когда этот человек поднял голову, свет фонаря упал на его лицо.